Главная Реклама О Сайте Контакты

По влечению сердца аверченко

Категория: Мануальная терапия | Автор: Rish1985 | Дата: 19.07.2015, 15:09 | Комментари: 29 |

Молоча́й,[комм. 1]эуфо́рбия или эвфо́рбия (лат. Euphórbia) — крайне разнообразные по внешнему виду и жизненным формам растения из рода Эуфорбия семейства молоча́йных (лат. Euphorbiaceae), в котором насчитывается от пятисот до тысячи (по разным данным) видов, удивительным образом не похожих друг на друга. Так же широко молочаи и распространены. Например, только на территории России и соседних стран произрастает около 160 видов. Молочаи могут быть как однолетними, так и многолетними растениями, они выглядят как травы, кустарники, шаровидные суккуленты или мощные деревья. И всё-таки самым известным из молочаев остаётся африканская эуфорбия, громадный канделябр, похожий на кактус, часто образующий пустынный пейзаж.

Многие молочаи широко распространены как неприхотливые комнатные растения, например: молочай прекрасный или красивейший. У большинства видов эуфорбий, как явствует из названия, — млечный сок, густой, быстро загустевающий, часто — ядовитый.

Содержание

Молочай в прозе[править]

Шёлк, как он объяснил мне, приготовлялся из внутренностей какого-то земляного червя. Этого червя заботливо откармливали шелковицей — плодом, похожим на арбуз, и потом, откормив, давили на мельнице. Получавшаяся таким образом масса в своём первоначальном виде называлась папирусом и подвергалась ряду обработок, пока, наконец, не превратилась в «шёлк». Странно сказать, что он когда-то очень ценился как материал для дамских нарядов! Из него же обыкновенно делались и воздушные шары. Впоследствии был найден, по-видимому, лучший материал в пухе, окружающем семенные коробочки растения, обыкновенно называемого ботаниками эфорбией, а в то время молочаем. Последний вид шёлка называли за его чрезвычайную прочность букингемом. Перед употреблением его обыкновенно просмаливали раствором каучуковой смолы, веществом, по-видимому, похожим на всеобщую употребляемую в наше время гуттаперчу.

  — Эдгар По, «Письма с воздушного корабля «Жаворонок»», 1849

Деревни туземцев расположены довольно удобно, большей частью у источника или ключа, и почти всегда обсажены густыми, тенистыми деревьями. Каждая из них непременно окружена густою живою изгородью из ядовитых молочайных растений, сквозь которые туземец высматривает своих неприятелей и пускает свои намазанные ядом стрелы; между тем как неприятель ничего не может видеть и никак не может проникнуть в этот живой забор, потому что из сломанных ветвей тотчас течёт ядовитый сок, и капля, упавшая на глаза, может навсегда лишить зрения.

  — «Последние известия от Ливингстона», 1861

Над срединою ущелья нависла громадная глыба, ежеминутно угрожавшая обрушиться вниз. Подножья скал обросли эвфорбами и алоэ, дававшими немного тени. За исключением этой суровой растительности не было другой. Ни деревца, ни травки. Лишь в одном месте котловины виднелось два-три жалких куста, немного тощей травы и несколько кустов верблюжьего терновника, на ветвях которого раскачивались, точно длинные кошельки, гнёзда птиц-ткачей.

  — Майн Рид, «Переселенцы Трансвааля», 1883

Прямо на восток тянется безграничная, слегка поднимающаяся степь, то жёлтая от сенокосов, на которых густо разросся негодный молочай, то зеленеющая хлебами, то лилово-чёрная от поднятой недавно целины, то серебристо-серая от ковыля.

  — Всеволод Гаршин, «Медведи», 1883

Уже светало. Млечный путь бледнея и мало-помалу таял, как снег, теряя свои очертания. Небо становилось хмурым и мутным, когда не разберёшь, чисто оно или покрыто сплошь облаками, и только по ясной, глянцевитой полосе на востоке и по кое-где уцелевшим звёздам поймёшь, в чём дело.
Первый утренний ветерок без шороха, осторожно шевеля молочаем и бурыми стеблями прошлогоднего бурьяна, пробежал вдоль дороги.[1]

  — Антон Чехов, «Счастье», 1887

Идя дальше, мы всё чаще встречаем драцены и эвфорбии. Эти последние напоминают паникадила с несколькими десятками подсвечников. Неподвижность и суровость их желобоватых ветвей странно отделяется от фантастической путаницы лиан. Я заметил, что здесь повсюду царствует необыкновенное разнообразие деревьев. Почти нигде нельзя встретить, чтобы несколько штук одного сорта стояли рядом. То же самое и с кустами: почти у каждого иная форма, иная кора, иные листья и плоды.
Солнце склоняется к западным горам. Янтарный отблеск тает на выпуклостях пней, на краях листьев и сменяется золотисто-красным. Верхушки ветвей эвфорбии загораются как свечи; в воздухе пурпурная прозрачность и вечерняя благость. Часто это можно видеть и у нас, когда летом после ясного дня настаёт погожий вечер, предвестник звёздной ночи. Тогда вся природа точно приходит в хорошее расположение духа, повсюду разливаются радость жизни и надежда на будущее. Кусты, деревья и птицы точно говорят: «День наш прошёл хорошо, скажем-ка себе: „Всё наше“ и уснём себе на здоровье».

  — Генрик Сенкевич «Письма из Африки», 1894

Грудь наша вдыхала положительно какой-то банный воздух. Пока мы шли лесом, ещё можно было кое-как терпеть, но когда достигли возвышенностей, на которых негры имеют обычай выжигать траву перед наступлением «массики», мне казалось, что вот-вот кто-нибудь из нас свалится. Стекловидная, чёрная земля была раскалена как под печки. В добавок ко всему, как обыкновенно в полуденное время, в воздухе не было ни малейшего движения; листья на деревьях висели неподвижно, эвфорбии, казалось, освобождались от своего оцепенения и таяли под палящими лучами солнца. Если бы не влажность воздуха, то никакое растение не вынесло бы этой страшной температуры, но для человека эта влажность делает зной ещё более невыносимым.

  — Генрик Сенкевич «Письма из Африки», 1894

Какая грусть! Какие во всём невозможности! Вот в огороде, мимо которого они проходили, молочаи-солнцегляды напрасно тянулись к солнцу, — они были малы и слабы, их подавляли глупые, клонящиеся к земле ромашки.

  — Фёдор Сологуб «Земле земное», 1898

А ест совсем мало, как овца. Он <верблюд> сена хорошего не любит, а что ни есть негодная трава, ни Богу, ни человеку, а только в печь, да и то не способна — ту он, сволочь, и кушает. Так и называется верблюдник, сено верблюжье. Он теперь на хорошей степи пасться не станет, а увидит его (курай-то), хоть за полверсты попрет к нему. Вот тоже молочай — что как сорвёшь, молоко тебе брызжет — это он тоже кушает, каторжный. Так Бога зародил: какая вещь какому созданию. Ты природа, а я опять природа; так и верблюд. Он его рубает-рубает, как машиной обработает. Он с его здоров, стало быть, ему пользительно.

  — Евгений Марков, «Очерки Крыма (Картины крымской жизни, природы и истории)», 1902

Но по голышам, обливаемым морским прибоем, на почве, на которой не ожидаешь встретить никакого признака жизни, растут, между тем, сочные и толстые стебли glaucium'a с яркими жёлтыми цветами, молочай особого рода, тоже очень жирный и кустистый; немного повыше по обрывам скал, кустятся ярко-зелёные букеты кермека, стелются длинные плети каперсов с их великолепными белыми цветами и ещё более великолепными зелёными плодами с мякотью, малиновою как кармин.
Утром хорошо бродить по этой пустыне, не видя живого человека, не слыша даже птичьего голоса. Если море совершенно спокойно, то тишина берега несколько пугает — так непривычна она нам.

  — Евгений Марков, «Очерки Крыма (Картины крымской жизни, природы и истории)», 1902

В начале веков, когда мир только возник и животные только принимались работать на человека, жил верблюд. Он обитал в Ревущей пустыне, так как не хотел работать и к тому же сам был ревуном. Он ел листья, шипы, колючки, молочай и ленился напропалую. Когда кто-нибудь обращался к нему, он фыркал: «фрр…», и больше ничего.

  — Редьярд Киплинг, «Как верблюд получил свой горб», 1912

Помнишь, как мы с тобой, ― тебе было одиннадцать лет, а мне десять, ― как мы ели с тобой просвирки и какие-то маленькие пупырушки на огороде детской больницы? ― Конечно, помню! Дикое растение! ― А помнишь молочай? ― Ах, ну, конечно, помню! Такой сочный стебель с белым молоком.

  — Александр Куприн, «Травка», 1912

И мечты бедного Джима о семейной жизни в один миг оказались разбитыми.
Он разбросал рукой опостылевшие самородки, упал на раскалённую землю и завыл.
А австралийское солнце — злой, желтый, пылающий таз — заливало равнодушные камни и пыльные листья молочаев своим мутным, как потухающие уголья, светом…

  — Аркадий Аверченко, «По влечению сердца», 1910-е

Итак, я был в Абиссинии, сидел на горном плато Тигре, курил трубку возле походного шатра и мог вволю наслаждаться видами амб. Похожие на кактусы молочаи горели как золотые канделябры в лучах заходящего солнца; рядом с палаткой стояла группа кедров напоминавших ивы. Из соседней деревни доносились песни, не очень приятные для европейского слуха. Там, вероятно, был какой-то праздник. Не потому ли задержался мой проводник и носильщик абиссинец Фёдор? Он отправился раздобыть для меня в деревне чего-нибудь съестного на ужин.

  — Александр Беляев, «Амба», 1929

Вот первый плац — он огорожен от дороги густой изгородью жёлтой акации, цветы которой очень вкусно было есть весною, и ели их целыми шапками. Впрочем, охотно ели всякую растительную гадость, инстинктивно заменяя ею недостаток овощной пищи. Ели молочай, благородный щавель, и какие-то просвирки, дудки дикого тмина, и, в особенности, похожие на редьку корни свербиги, или свербигуса, или, вернее, сурепицы. Чтобы есть эти горьковатые корни с лучшим аппетитом, приносили с собою от завтрака ломоть хлеба и щепотку соли, завёрнутой в бумажку.[2]

  — Александр Куприн, «Юнкера», 1932

Хозяйственное значение суккулентных видов молочая незначительно. Млечный сок используется в парфюмерии. Из молочая тирукалли ранее получали каучук; стебли молочая голубоватого после удаления млечного сока и колючек находят применение в качестве корма для скота. Молочай съедобный можно использовать в пищу и человеку. На родине молочаи сажают вдоль домов как живую изгородь. Несмотря на то, что в природе молочаи — деревья или кустарники, в горшёчной культуре они не достигают большой высоты и поэтому пригодны для оранжерей и комнат в качестве декоративных растений. Однако при работу с ними надо быть осторожными и помнить о том, что в млечном соке содержатся ядовитые вещества, такие как эуфорин, которые могут вызвать ожоги, воспаления слизистых оболочек глаз, носа, а также нарушение функций желудочно-кишечного тракта.[3]

  — Раиса Удалова, «Агавы, алоэ и другие суккуленты», 1994 г.

Этот растительный яд был известен ещё в древние времена. В странах средиземноморья его использовали рыбаки. Они расплющивали пучки эуфорбий, чтобы начал выделяться сок, привязывали в качестве грузила камень и бросали в воду. Через некоторое время на поверхность реки всплывали оглушённые ядом рыбы. Таблетки из эуфорбий применяли в качестве слабительного средства. Своим названием эуфорбии обязаны <Эвфорбу,> лейб-медику нумидийского царя Юбы II, открывшему возможность использования млечного сока E.resinifera в медицине. Такое лекарство было важной частью экспорта нумидийского порта Магадор. Позднее млечный сок эуфорбий стали использовать бушмены при изготовлении отравленных стрел, а на Яве его применяли как рвотное средство. Индусы употребляли толчёные корни эуфорбий в смеси с перцем против змеиных укусов и как «цементирующее средство». На Кавказе соком эуфорбий красили в жёлтый цвет шерстяные ткани. Самому же растению сок служит для заживления ран, — подобно живице наших <хвойных> деревьев.[4]

  — Вальтер Хааге, «Кактусы» (Das praktische Kakteenbuch in Farben), 1960

Если, например, сравнить два аридных[комм. 3]суккулентных семейства — кактусовые (лат. Cactaceae) и толстянковые (лат. Crassulaceae ), то можно отметить общность их черт строения (сочная мякоть, мощная кутикула и т.п.) и разную, характерную для каждого семейства тактику защиты. Кактусовые вооружены иглами, поэтому большинство из них не имеет защитных фитотоксинов, тогда как не имеющие колючек толстянковые в значительных количествах имеют горькие и едкие сапонины. Поэтому кактусы всё же могут поедаться некоторыми животными, сбивающими колючки копытами. Толстянковые же остаются недоступными для них. Третье распространённое в аридных условиях семейство молочайных (лат. Euphorbiaceae) характеризуется наличием как мощных игл, так и ядовитого млечного сока, содержащего смолистые вещества терпеноидной природы (причём нередко колючки могут и отсутствовать).[5]

  — Борис Орлов и др., «Ядовитые животные и растения СССР», 1990

Дойные растения. Вот они какие... С выменем и без вымени. Млечники, в особенности, саркостеммы и молочаи, несут в себе двойной заряд опасности для всякого млекопитающего, и прежде всего, теплокровного (конечно, хладнокровные способны принять подобный удар по поверхности психики несравненно спокойнее). И далеко не только яд (эйфорин, не так ли?) — но прежде всего, молочные молочаи исподволь совершают подкоп, а затем и подрыв гормональных основ подсознания и сознания (если оно есть). Достаточно одного взгляда на эти странные, сжатые и зажатые в самих себе растения, чаще всего с колючками и наростами... Вот она, чистейшая эманация страха. Небольшое, даже самое незначительное ранение эуфорбии — сразу же вызывает обильный, практически животный поток белокровия. И долго не заживающие шрамы на поверхности мозга. — Понять такое нелегко. А не понять — ещё сложнее. Белое, но не молоко, — кровь, но не красная. Млечное проклятие молочая висит над каждым смертным. И даже бессмертные — (видит бог, ваш бог) не избежали этого млечного пути в никуда.

  — Юрий Ханон, «Книга без листьев», 2009

Молочай в поэзии[править]

Итак, опять вперёд! Я никогда
Природы безнадёжней не встречал —
Всю пустошь молочай заполонял,
Корявый, грязный куколь без стыда,
Крадучись, тихо пробрался сюда
И почву плодородную украл.

  — Роберт Браунинг, «Чайлд Роланд к Тёмной Башне пришёл», 1855

Травою жёсткою, пахучей и седой
Порос бесплодный скат извилистой долины.
Белеет молочай. Пласты размытой глины
Искрятся грифелем, и сланцем, и слюдой.

  — Максимилиан Волошин, «Полдень», 1907

Звучит в горах, весну встречая,
Ручьёв прерывистая речь;
По сланцам стебли молочая
Встают рядами бледных свеч.[6]

  — Максимилиан Волошин, «Звучит в горах, весну встречая...», 1910

Треснула арка ворот,
Рвы поросли молочаем,
Здесь мы, без горьких забот,
Сказку любви скоротаем. [9]

  — Николай Клюев, «Горные сосны звучат...», 1912

Мы в сторожке не скучаем
За яичницей, за чаем,
Но смотри: над молочаем
Сахарная бабочка.[10]

  — Борис Садовской, «От жары смеётся солнце...», 1914

Он стал спускаться. Дикий чашник
Гремел ковшом, и через край
Бежала пена. Молочай,
Полынь и дрок за набалдашник
Цеплялись, затрудняя шаг,
И вихрь степной свистел в ушах.[11]

  — Борис Пастернак, «Подражательная» (вариация-2), 1918

Снова домашняя обстановка,
вербы ― не вербы: молочай…
Поздравь, смуглянка, меня с обновкою ―
полной свободой, журавля встречай![12]

  — Владимир Нарбут, «Незабываемое забудется...» (из цикла «Абиссиния»), 1918

В краю неласковом скучая,
всё помню ― плавные поля,
пучки густые молочая,
вкус тёплых ягод кизиля...[13]

  — Владимир Набоков, «Крым», 1920

«Возвратись, ― ему кричали дети
И ладони складывали внуки, ―
Ничего худого не случилось,
Овцы не наелись молочая,
Дождь огня священного не залил,
Ни косматый лев, ни зенд жестокий
К нашему шатру не подходили».[14]

  — Николай Гумилёв, «Звёздный ужас», 1921

Но уже по кустам молочая,
колыхая штыки у виска,
дымовые завесы качая,
регулярные вышли войска.[15]

  — Борис Корнилов, «Музей войны», 1928
  1. Русское название рода «молочай», связанное, прежде всего, с наличием млечного сока — не принадлежит одним эуфорбиям. Кроме многочисленных «млечников» среди грибов и растений, существуют также и народные «молочаи», так или иначе, имеющие млечный сок или попросту похожие на какой-нибудь запомнившийся млечник. Подробнее об этом предмете можно прочитать в статье «Молочай (значения)».
  2. Курьёзная деталь: «стада павианов обгрызают молочаи»..., — по всей видимости, Гумилёв здесь ошибается... как типичный поверхностный наблюдатель. Во-первых, павианы живут не стадами, а стаями. А во-вторых, молочай — растение с горьким и ядовитым млечным соком (что прямо следует из его названия), так что павианы навряд ли были бы рады его обрызать.
  3. «Аридные» — происходящие из мест с аридным климатом, где климат сухой, с высокими дневными температурами воздуха, большими суточными колебаниями и крайне малым количеством атмосферных осадков (а то и полным их отсутствием).
  4. «В грудках хряща» — здесь Пастернак называет «хрящом» небольшие белые камешки. Сейчас это слово уже устарело и практически вышло из употребления.
  1. Чехов А. П. Сочинения в 18 томах, Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. — М.: Наука, 1974 год — том 6. (Рассказы), 1887. — стр.215
  2. А. И. Куприн. Собрание сочинений в 9 томах. Том 9. М.: Гослитиздат, 1957 г.
  3. Удалова Р.А., «Агавы, алоэ и другие суккуленты», СПб.: «Агропромиздат», 1994 г., 112 с., стр. 70-71
  4. Вальтер Хааге «Кактусы» (Das praktische Kakteenbuch in Farben). — М.: «Колос», 1992. — С. 138. — 368 с. — 25 000 экз.
  5. Б.Н. Орлов и др., «Ядовитые животные и растения СССР», — М., Высшая школа, 1990 г., стр.133
  6. М. Волошин. Собрание сочинений. том 1-2. — М.: Эллис Лак, 2003-2004 гг.
  7. М. Зенкевич. «Сказочная эра». М.: Школа-пресс, 1994 г.
  8. Михаил Савояров. «Слова», стихи из сборника «Не в растения»: «Молочай»
  9. ↑ 9,09,1 Н. Клюев. «Сердце единорога». СПб.: РХГИ, 1999 г.
  10. Б. Садовской. Стихотворения. Рассказы в стихах. Пьесы. Новая библиотека поэта. — СПб.: Академический проект, 2001 г.
  11. ↑ 11,011,1 Б. Л. Пастернак. Стихотворения и поэмы в двух томах. Библиотека поэта. Большая серия. Л.: Советский писатель, 1990 г.
  12. В. Нарбут. Стихотворения. М.: Современник, 1990 г.
  13. В. Набоков. Стихотворения. Новая библиотека поэта. Большая серия. СПб.: Академический проект, 2002 г.
  14. ↑ 14,014,1 Н. Гумилёв. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. — Л.: Советский писатель, 1988 г.
  15. Б. Корнилов. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. М.: Советский писатель, 1966 г.

Источник: https://ru.wikiquote.org/wiki/%D0%9C%D0%BE%D0%BB%D...

Добавить комментарий!

Имя:
E-Mail:
Код:
После продолжительного поноса появилась хроническая боль в заднем проходе
Введите код: